Удары тупым предметом
Как российские педагоги защищают своих учеников от войны и от «Разговоров о важном»
«Новая газета Европа» уже писала, как пропаганда в школе влияет на учеников и их родителей. Но в школах работают не только те, кто рассказывает детям о целях «специальной военной операции» штампами из телевизора и готов написать донос на несогласного с ними ребенка. Специально для «Новой газеты Европа» Екатерина Красоткина поговорила с учителями с антивоенной позицией и узнала, на какие компромиссы им приходится идти, чтобы продолжать говорить детям правду.
Я перестал высказываться открыто: понимал, что это не будет иметь никакого толка. Лучше я сохраню свою свободу и буду всеми способами, в том числе в школе, формировать антивоенную повестку.
Когда летом в школе началась подготовка к «Разговорам о важном», я поняла, что не хочу вести эти занятия. Те сценарии, которые есть в методичках, напоминают анекдот про студента, который выучил билеты только про блох.
После урока детей отправили за дверь, а представитель администрации, которая присутствовала на занятии, стала кричать на меня, что некоторые из моих героев — армяне, а я должна рассказывать про Россию (при этом мой пример был из СССР, правопреемницей которой считается Россия).
В начале октября школа сделала мне еще один выговор: на этот раз за то, что я дала интервью телеканалу «Дождь» о своем отношении к «Разговорам о важном». А в конце октября меня задержали прямо во время уроков — видимо, после жалобы школы. Силовики вели себя очень настойчиво, когда пытались посадить меня в машину. Но они не представились, не хотели снимать маски. С меня попытались взять объяснения по поводу интервью «Дождю» и выписали мне предупреждение, что больше не стоит ходить на митинги. Я указала, что не подпишу документ: в нем должна быть фамилия сотрудника полиции, который брал объяснения. Полицейские ушли и не вернулись, меня отпустили.
Я судилась со школой по поводу двух выговоров. 2 декабря вынесли решение не в мою пользу. Школа дождалась, пока закончится суд, и после этого меня уволили. Для этого пришлось проделать большую работу. Администрация школы смотрела тетради учеников после моей проверки — наверное, перелопатили штук 200 тетрадей. У меня искали мельчайшие ошибки, например, что не проверена контрольная работа.
Кроме того, от некоторых родителей двух классов, в которых я веду уроки, на меня пришли коллективные жалобы. Об этом мне рассказали родители, которые их не подписали. Инициаторами писем в обоих случаях были семьи, близкие к администрации. В жалобах говорилось, что у учителя «неточные формулировки», что он «один или два раза показывает детям, как надо что-то делать, а потом дети сами должны делать». А в чем должно состоять обучение? Я даже не отвечала на эти письма, потому что они были анонимными. Удивительное совпадение, что я учу этих детей уже четвертый год, и против меня одновременно решили написать такие большие письма.
Письма и данные о проверке тетрадей собрали вместе и на этом основании меня уволили: за неоднократное невыполнение обязанностей. В начале января мы с юристом подали апелляцию на это решение, а до конца месяца подадим в суд по поводу незаконного увольнения.
Сейчас я веду частные уроки. Конечно, я привыкла к своему классу, к другим детям. Они прощались со мной со слезами на глазах. Я постараюсь поддерживать с ними контакт. Если им будет нужно подготовиться к диагностике, к ОГЭ, я буду рада провести для них урок по зуму. Обратно возвращаться в школу, чтобы испытывать то же давление, я не хочу.
«Понимая ситуацию в стране, я не стала подставлять детей»
Учитель среднего звена из Сибири (согласилась говорить анонимно по соображениям безопасности)
— Я преподаю в школе, которую закончила сама. По специальности я преподаватель социогуманитарных дисциплин. В прошлом учебном году я преподавала в том числе историю, но в этом году я сознательно отказалась от этих часов в пользу других дисциплин. В связи со всеми происходящими событиями я просто не могу преподавать историю. Это ужасно.
Если бы не все репрессивные законы, я бы выходила на митинги, стояла бы с пикетами. Долгое время я единственная в городе носила зеленую ленточку. Но это заметили, мне пригрозили. У меня маленький ребенок, у которого есть проблемы со здоровьем. Я понимаю, что, если меня арестуют, о нем некому будет позаботиться. Если бы не эти обстоятельства, может быть, я активнее высказывала бы свои взгляды и убеждения и в школе.
У меня есть классное руководство. В классе есть дети, у которых родственники живут на территории Украины. В феврале начали звучать обвинения со стороны некоторых детей: «Ты хохол, ты украинец». Я заняла жесткую авторитарную позицию, сказала, что разжигание ненависти по национальному признаку недопустимо, это преступление. Как географ и историк я подчеркивала, что Россия и Украина принадлежат к общей языковой группе, что у них общая история и что им вообще глупо что-то делить в XXI веке.
«Разговоры о важном» я провожу по своей программе, а не по методичкам. Я рассказывала о Циолковском и полетах в космос, об атомной электроэнергетике. Образование позволяет мне освещать эти темы, не касаясь «специальной военной операции».
Но обычно это занимает 10–15 минут, а большую часть времени мы обсуждаем конкретные важные классу темы — например, как решать конфликты, чем вредны электронные сигареты. Но если у детей есть интерес, я могу уделить теме больше времени. Так, когда мы говорили про мирный атом, на это ушло все занятие «Разговоров» и еще немного времени на другом уроке. Я рассказывала об атомных ледоколах, электростанциях, о катастрофах в Чернобыле и на Фукусиме, об альтернативных источниках энергии.
Осенью я написала от своего имени блог в одном из профильных медиа — о том, что я не могу говорить на «Разговорах о важном» о величии страны, когда в школе множество проблем и дети учатся не в самых комфортных условиях. Через неделю после публикации меня вызвала администрация школы на крайне неприятный разговор. Меня упрекали, что я вынесла сор из избы, что теперь будет проверка и попадет нам всем. Кроме того, директор спросила, почему я не провожу «Разговоры о важном». Я ответила, что провожу эти занятия, но по своему плану. Часть коллектива подвергла меня остракизму и даже со мной не здоровается.
В ноябре нам спустили разнарядку, что дети должны написать письмо российским солдатам. Я сказала детям, что не имею право заставлять их писать эти письма, но не могу и запретить это. Примерно 30–40% письма написали. С позволения детей я их почитала и многие просто не стала передавать администрации. В них дети просили солдат не убивать. Они писали, что им страшно, что они не хотят войны. На письмах стояли подписи, и я просто боялась, что если они куда-то попадут, то у семей будут проблемы. Понимая ситуацию в стране, я не стала подставлять детей.
Последнее время уровень идеологической обработки в школе стал еще выше. Детей заставляют не просто слушать гимн, но и исполнять его наизусть. Всех поголовно записывают в Юнармию. Даже учеников старших классов, которые готовятся к экзаменам, снимают с занятий, отправляют маршировать, учиться разбирать и собирать автоматы, петь военные песни. У детей такое давление вызывает отторжение, это сильно сказывается на дисциплине.
Я всё это саботирую. Когда нам спускают какое-то мероприятие, я отправляю ссылку в группу родителям, но никогда не требую, чтобы в чем-то обязательно участвовали. Если они хотят — пожалуйста. Администрация школы знает лояльных учителей и скорее будет предлагать в чем-то поучаствовать им. Мою позицию школа понимает и лишний раз старается меня не трогать.
После инцидента с публикацией я сказала директору, что готова к увольнению. Но уволить меня в середине учебного года было бы нецелесообразно: преподавать мой предмет вместо меня в школе некому.
Если меня всё-таки уволят, я просто соберу вещи, возьму ребенка, и мы уедем в другой регион. Меня это не пугает в отличие от учителей, которые проработали в этой школе много лет и не готовы что-то менять. Но я чувствую ответственность перед своими учениками, поэтому мне было бы сложно уйти из школы. Я понимаю, что некоторым детям я действительно нужна как значимый взрослый.
Я застал советское время, когда дома говорили одно, а в школе и на улице — другое. Снова переживать это не хотелось. Кроме того, я понимал, что на моих собственных детей ляжет большая идеологическая нагрузка.
