Записки нежелательного
В которых Дмитрий Быков рассказывает, как на него составили протокол за сотрудничество с «Новой газетой Европа»
«Постановление Синода вообще очень нехорошо; то, что в конце постановления сказано, что лица, подписавшие его, молятся, чтобы я стал таким же, как они, не делает его лучше».
Ответ Толстого идеально ироничен, доброжелателен, корректен: «Оно (постановление. — Прим. авт.) есть, наконец, подстрекательство к дурным чувствам и поступкам, так как вызвало, как и должно было ожидать, в людях непросвещенных и нерассуждающих озлобление и ненависть ко мне, доходящие до угроз убийства и высказываемые в получаемых мною письмах. Теперь ты предан анафеме и пойдешь по смерти в вечное мучение и издохнешь как собака… анафема ты, старый чорт… проклят будь, пишет один. Другой делает упреки правительству за то, что я не заключен еще в монастырь, и наполняет письмо ругательствами. Третий пишет: Если правительство не уберет тебя, — мы сами заставим тебя замолчать; письмо кончается проклятиями. Чтобы уничтожить прохвоста тебя, — пишет четвертый, — у меня найдутся средства… Следуют неприличные ругательства».
Мне, слава Богу, подобного не пишут, — вероятнее всего, потому, что адреса не знают. А ведь я это пишу как раз в Fair Lawn, то есть Ясной Поляне, просто они там не в курсе. Но известный убийца Андрей Луговой уже пообещал всем релокантам, что они издохнут, как собаки, а спикер Госдумы В. Володин прибегает к подобным пожеланиям регулярно.
Сейчас, когда Госдума собирается отнимать жилье у всех отъехавших и несогласных (правда, пока только у фигурантов уголовных дел, но возбудиться ведь недолго), как-то даже смешно обращать внимание на административные протоколы. Но, уезжая преподавать в Штаты, я всегда мысленно прощался со всем имуществом, а два года назад воспринимал это прощание с особенной серьезностью. И как Толстому в целом скорее показалось справедливым определение Синода (по крайней мере констатация об отпадении от официальной церкви), так и мне кажется вполне справедливым отнятие собственности у релокантов. Я мог бы, конечно, сказать, что это омерзительная мера, что она возвращает нас к сталинским временам (а повторение сталинщины хуже сталинщины, ибо на искреннее заблуждение его уже не спишешь), вообще мог бы тут воспылать праведным негодованием — но по сути всё правильно.
С чего бы это я у них сначала стал иноагентом, а теперь еще и сотрудничаю с нежелательной организацией? Может, там просто забыли, что меня два года назад лишили вообще всех работ, закрыв «Новую» и «Эхо», а преподавать запретили давно?
В России не осталось желательных организаций, с которыми я мог бы сотрудничать без ущерба для совести. Может быть, я им — властям и их сторонникам — только потому и нежелателен, что я умею работать и не боюсь конкуренции, а им конкуренция невыносима, и потому, чтобы занять все общественное пространство, им надо выдавить из страны всех профессионалов под предлогом их идеологической нежелательности?
Так это ведь они сами сначала придумали идеологию, с которой нельзя совмещаться, ту идеологию, с которой не совмещается прежде всего здравый смысл, про совесть уж молчу; это они начали войну, обнулили конституцию, сделали людоедство доблестью, отравили воздух и заставили страну дышать сероводородом, — и все это отождествили с Россией, которую теперь отмыть от Путина и путинизма не удастся уже никогда. Бывают вещи необратимые, с этим надо смириться. Можно устроить хоть перестройку, хоть революцию, хоть настоящую, а не выдуманную денацификацию, — но осадочек останется и никуда не денется. Германия не отмылась от нацизма, и этот привычный вывих нет-нет да и напомнит о себе какой-нибудь альтернативой, прости Господи. Нет никаких оснований полагать, что даже ядерная война, если Россия прибегнет к такому сценарию боевой ничьей, отмоет ее имидж в глазах немногих выживших.
