«Сто тысяч бед забыть не смейте»

В 1978 году Владимир Высоцкий давал концерт в Грозном. Как впоследствии вспоминал актер чеченского драмтеатра Васамбек Наурбиев, бард сказал зрителям, что «знает судьбу чеченцев и ингушей», и, попросив телевизионщиков не снимать его следующую песню, исполнил «Летела жизнь в плохом автомобиле». Дело в том, что тема депортации в советское время находилась под фактическим запретом, а песня Высоцкого была как раз об этом.

Какие песни пели мы в ауле!

Как прыгали по скалам нагишом!

Пока меня с пути не завернули,

Писался я чечено-ингушом...

Одним досталась рана ножевая,

Другим — дела другие, ну а третьим — третья треть…

Сибирь, Сибирь — держава бичевая,

Где есть где жить и есть где помереть. 

На том выступлении был известный чеченский балетмейстер Махмуд Эсамбаев. По словам организатора концерта, мужчина выскочил тогда на сцену и стал благодарить Высоцкого. Танцор затем много раз вспоминал и этот концерт, и эту песню. Например, во время интервью телеканалу НТВ в 1995 году Эсамбаев, в своей фирменной папахе и алом костюме, взял магнитофон и, включив песню «Летела жизнь», зарыдал.

К 1944 году он уже был известным артистом — танцором Пятигорского театра комедии. Когда началась ссылка, представители власти сказали Махмуду, что он может остаться в Пятигорске. Но Эсамбаев отверг это предложение и вместе со своим народом отправился в депортацию добровольно.

«Пятнадцать с половиной суток я ехал в вагоне, трупы выкладывали штабелями, это была зима. Мать моя умерла с голоду, говорят, в каком-то городе в Казахстане выложили ее труп. Семья моя вся попала в разные эшелоны, а два брата в то время уже погибли на фронте», — рассказывал балетмейстер.

Эсамбаев вспоминал: «Мы, конечно, никогда не ожидали, что о нас кто-то будет петь». В советские годы говорить о депортации вслух почти не позволялось. Редкие чужие голоса вроде Высоцкого были исключением, потому ответственность за сохранение памяти легла прежде всего на самих вайнахов.

Тема депортации проходит рефреном через все творчество еще одного барда — чеченского автора Тимура Муцураева.

Даже в песнях, посвященных другим событиям, в отдельных образах, словах и мотивах легко узнается память о депортации: дороге, чужбине, утрате дома и долгом ожидании возвращения. Многие из них в России признаны экстремистскими и внесены в федеральный список запрещенных материалов из-за того, что он был участником российско-чеченских войн. Например, композиция «Чечня в огне», где присутствует знакомая, наверное, каждому вайнаху фрустрация из-за исторической несправедливости: «И кто ответит нам — за что?» И в самой песне, и в жизни этот вопрос так и остался без ответа.

Песня «Сталин» у Муцураева звучит как проклятие и одновременно как молитвенный текст, поэт обращается к Богу, описывает «геенну огненную» и сравнивает Сталина с Язидом — вторым арабским халифом, которого считают тираном, заслуживающим ада.

Да чтобы от синего пламени вспыхнул ты, Сталин!

Круша этот мир, ты кружишь, обратив землю в пекло.

Безбожная шайка твоя разрослась и окрепла.

Да чтобы тебя, как Язида, в геенне встречали!

У ингушских музыкантов тема депортации наиболее выразительно прозвучала в песне «Даймохк» («Отчизна») студии «Лоам». В ее тексте изгнание показано через личное ощущение утраты и непрерывной внутренней связи с родной землей. Лирический герой говорит о ссылке, о чужбине, которая не становится домом, и о памяти, возвращающей его обратно хотя бы в воображении. Облака напоминают ему родные горы, звезды — пасущихся в Назрани овец, а чужие похороны — могилу матери, оставшуюся в Ингушетии.

Но музыка была лишь одной из форм, в которых вайнахи сохраняли память о депортации. Там, где голос могли заглушить, она оставалась в материи, например, в камне. В Назрани 23 февраля 1997 года был открыт мемориальный комплекс «Девять башен». Девять традиционных вайнахских башен, опутанных колючей проволокой, которые символизируют репрессированные народы.

Другим воплощением коллективной травмы стали могильные плиты. После высылки чеченцев и ингушей их кладбища целенаправленно уничтожали. Надгробные плиты — чурты — использовали как строительный материал. Когда вайнахи начали возвращаться на родину в 1957 году, они находили имена своих предков в стенах чужих домов, в фундаментах хозяйственных построек, на обочинах дорог.

Первый памятник чеченцам и ингушам, депортированным 23 февраля 1944 года, как раз и состоял из этих могильных камней. В 1992 году усилиями местных жителей на окраине Грозного был открыт мемориальный памятник из чуртов, которые люди находили в кладках домов, на свалках, у дорог. На стене за плитами было написано на чеченском: «Духур дац! Доьлхур дац! Диц дийр дац!» [«Не сломимся! Не заплачем! Не забудем!» — Прим. авт.]. Посреди композиции — скульптура в виде огромной руки, которая держит кинжал.

С 1992 года именно там проходили траурные мероприятия 23 февраля. Однако в 2014 году Рамзан Кадыров демонтировал этот памятник. Куда делись чурты, сначала никто не понял, но потом их заметили на проспекте имени Ахмата Кадырова, прямо в центре Грозного. Старые могильные плиты установили на территории мемориала, посвященного погибшим сотрудникам силовых структур.

Вокруг него — черные мраморные камни, на которых золотом выгравированы имена погибших силовиков. И где-то за ними ютятся старые чурты.

Об этих могильных плитах говорится в перестроечном фильме ингушского режиссера Суламбека Мамилова «Ночевала тучка золотая». По сюжету картины воспитанник детского дома Коля знакомится с беспризорным чеченским мальчиком Алхазуром. Однажды они находят разрушенное кладбище, и среди разбросанных надгробных камней Алхазур узнает чурты своих родственников. Рассматривая их, он произносит на ломаном русском: «О, какой ужас. Плох, плох, когда ломать чурт».

«Наш фильм — один из первых на эту тему, он снимался еще при советской власти, и просто чудо, что его вообще разрешили. Пришлось идти на какие-то компромиссы, сократить двухсерийную картину до одной серии, и все равно «Тучку» долго не выпускали, особенно в тех районах, где все это происходило. В Чечено-Ингушетии премьеру вообще сорвали», — вспоминал Мамилов.

Похожая судьба постигла и другой, уже современный, ингушский фильм «Письмо» режиссера Амура Амерханова. Картина рассказывает не только о самой депортации, но и о непроговоренном, а потому до сих пор болезненном ее продолжении — возвращении ингушей на родину после 1957 года. Тогда многие столкнулись с тем, что их дома и земли оказались заняты, перераспределены или уничтожены. Особенно остро эта проблема проявилась в Пригородном районе, который до депортации исторически был территорией проживания ингушей, но после их выселения передан соседней Северной Осетии. Ингушам не разрешали возвращаться в свои дома, регистрироваться там и устраиваться на работу. Невозможность вернуться на собственную землю фильм показывает как продолжение травматичного опыта депортации.

В основу картины легли реальные события. В 1972 году группа представителей ингушского общества, среди которых был историк Ахмед Газдиев, подготовила обращение в Центральный комитет КПСС. В 80-страничном документе подробно описывались последствия депортации и дискриминационная политика в отношении ингушей, а также содержались требования восстановить их гражданские и национальные права. Газдиев и еще четверо подписантов отправились в Москву, чтобы лично передать письмо генеральному секретарю ЦК КПСС Леониду Брежневу. Именно к этому эпизоду отсылает название фильма — «Письмо».

Как и в случае с фильмом Суламбека Мамилова в конце 1980-х, «Письмо» в самой Ингушетии фактически оказалось под запретом. Министерство культуры республики не разрешило провести премьерный показ картины и препятствует ее участию в российских кинофестивалях.

«“Письмо” уже живет своей жизнью, после мировых фестивалей, ИншаАллах [если позволил Аллах. — Прим. авт.], оно прилетит домой. Туда, где ему и место», — так режиссер отвечал на действия ингушских чиновников.

Для самого Амерханова же разговор о травме депортации начался задолго до работы в кино. Еще как музыкант и участник известной в регионе группы ЛКН он обращался к этой теме, например, в песне «Путь на Восток».

Все один и тот же сон,

Мне терзает душу он:

Колкий снег февральской ночи, 

Переполненный вагон.

Нет спасенья от беды, 

И ни хлеба, ни воды.

Лишь клубится за окошком

Паровозный едкий дым. 

Далек путь, лежащий на Восток.

Прощай, отчий край. 

С момента депортации прошло 82 года, российские власти последовательно пытаются стереть память о трагедии народов: правозащитный центр «Мемориал», собиравший свидетельства репрессий и депортаций, в России ликвидирован, музей истории ГУЛАГа, сотрудники которого записывали рассказы переживших ссылку, переформатирован, его возглавила обладательница медали за участие в «СВО». Но каждое следующее поколение чеченцев и ингушей вопреки пытается сохранить историю своих народов:

«Зажгите свет в стране побед! Тринадцать лет, сто тысяч бед забыть не смейте», — пел чеченский бард Имам Алимсултанов.