«Опасность нахождения в России не доказана»

«Наш сын [с ДЦП] по сей день остается в статусе соискателя убежища»

Артур Максимов, его муж Рудольф и их приемный сын Виктор ждали решения по беженству больше трех лет. Они приехали в Германию в августе 2022 года транзитом, запросили убежище и оказались в ловушке. Их поместили в лагерь для беженцев, забрав в пользу государства всю привезенную наличность. Германия обязует всех соискателей декларировать собственные активы — от этого зависит уровень государственной помощи. При этом разрешенный объем наличных на руках строго регламентирован, излишки забирают. В Баварии разрешенная сумма равна 200 евро на человека наличными.

Следующий год для квир-семьи напоминал ад. Вот как вспоминает об этом периоде Артур:

— Из лагеря нас спасала сотрудница правозащитной организации Quarteera, которая смогла выбить для нас безопасное жилье. Администрация лагеря раз за разом селила нас с религиозными семьями. Это приводило к конфликтам и угрозам: радикально настроенные соседи требовали нашего отселения, как только понимали, что мы гей-семья. Поэтому нас трижды ночью перевозили во временный корпус. В нем беженцы могут находиться только один день, пока система оформляет документы и выбирает для них комнату. Мы жили в этом корпусе неделями. На четвертый раз нас поселили в самый опасный корпус, куда ежедневно приезжала полиция, чтобы разнимать драки и стычки. В лагере в Бамберге квир-персон вообще быть не должно. 90% контингента — это радикально настроенные люди с Востока. Вместо адаптации происходит консервация взглядов и принципов, в числе которых и гомофобия. 

Переезд в отдельную квартиру сделал жизнь семьи легче, но не был беспроблемным. Например, мужчинам угрожали переселением в более отдаленный населенный пункт за то, что они купили за собственные деньги более удобные кровати и хранили дома инвалидную коляску сына, полученную от государства. По закону, покупать дополнительную мебель и осветительные приборы в социальную квартиру запрещено.

Сегодня Виктору 26, у него тяжелая форма ДЦП и нарушение интеллектуального развития. Артур увидел ребенка, когда помогал на съемках документального фильма в одном из домов-интернатов 14 лет назад. С тех пор он считал Витю своим подопечным, а Витя быстро стал называть его папой. Всю жизнь Артур посвятил Вите и борьбе за его права: сначала — на лечение и реабилитацию, потом — на собственную квартиру. Второй папа Рудольф появился в семье в 2021 году: Вите тогда исполнилось 21, и он быстро привязался ко второму взрослому в семье.

В 2024 году BAMF (Федеральное ведомство по делам миграции и беженцев) вынесла 8 003 решения по делам российских беженцев. Одобрение получили лишь 415 человек. 3 652 просителя получили отказы, а еще 3 936 дел были закрыты по иным основаниям. Таким образом, Германия одобряет лишь 10% всех рассмотренных заявок от россиян, что на 19% ниже показателей 2023 года.

Март 2025 года принес облегчение: сначала подтверждение запроса на беженство пришло Рудольфу, спустя пару дней — Артуру. Еще через пару недель пришло письмо для Виктора: в запросе на беженство отказано. Причина проста: парень не является представителем ЛГБТК+, а значит, в России ему ничего не угрожает. Артур говорит, что с того момента семья живет как на пороховой бочке:

— Наш сын по сей день остается в статусе соискателя убежища. Это стало причиной, по которой мы обратились в суд. Сегодня политика миграционной службы нарушает Конвенцию о защите прав беженцев. Они дробят семьи на отдельные кейсы, чтобы было проще дать отказ, — вспоминает отец. — Мы якобы не смогли доказать, что парню с тяжелой инвалидностью опасно возвращаться в Россию, не имея внутри страны опекунов и даже родственников.

Артур и Рудольф заключили в Германии официальный брак и оформили совместное опекунство над Виктором до 2030 года. Отказ Виктору выглядит еще сомнительнее, когда узнаешь, что по немецким законам человек, находящийся на попечении родственников, считается ребенком до 25 лет включительно и не может быть разлучен с опекунами. В момент вынесения решения Виктору было 25. Фактически, BAMF проигнорировал статус семьи, рассмотрев дело Виктора в отрыве от кейсов его опекунов.

Такая ситуация мгновенно привела к казусу: правительство Верхней Франконии, где жила семья, потребовало пару покинуть социальное жилье. Что делать с сыном, который не способен самостоятельно передвигаться, Артуру и Рудольфу не объяснили. Когда семья нашла квартиру в Нюрнберге, оказалось, что переехать в нее они не могут. Социальное управление Нюрнберга требует урегулировать статус сына и предоставить разрешение на выезд. Но получить эти документы семья не может. В результате они продолжают жить в социальной квартире и уже год просыпаются от каждого шороха. В разговоре Артур не может сдержать эмоций:

— Сыну дали справку о временной защите от депортации без указания дат: депортация нежелательна, но возможна. Может ли такая справка защитить от депортационной полиции? Мы не раз были свидетелями работы этой службы: они вламываются после полуночи и под дулами выводят людей. 

29 января состоялся суд по делу Виктора. Как говорит его приемный отец Артур, они надеются на чудо, веры в справедливость у них нет. Еще в декабре, когда была назначена дата заседания, семье пришло уведомление, в котором судья давала предварительное заключение: суд отказывает в бесплатной юридической помощи, так как не видит перспектив в рассмотрении дела. Вот как Артур вспоминает процесс:

— У здания суда нас ждала поддержка, которую организовала Quarteera. Приехало больше 34 человек, в основном из немецких правозащитных и университетских организаций. Это для нас было невероятно ценно, — говорит отец. — А вот сам процесс напоминал плохую комедию: ответчица из мигрантской службы опоздала на несколько часов из-за снегопада, а наша переводчица в суде оказалась человеком традиционных ценностей. Первую половину процесса она даже слово «гей» не могла произнести вслух. Она говорила фразу «принадлежность к этой ЛГБТ-партии», что вызывало недоуменное обсуждение и смех в зале.

Но смешная часть сменилась страшной, когда переводчица не смогла перевести статью об издевательствах над подопечными ПНИ из российской прессы, а позже просто отключалась во время дискуссий судьи, адвоката и представительницы BAMF. Это настолько страшная ситуация, когда решается твоя судьба, а ты не понимаешь, что происходит. 

Для суда было большим сюрпризом и внимание СМИ к процессу, и наличие у нас адвоката. Суд отказался предоставлять нам бесплатного помощника, благо мы смогли найти поддержку в организации Quarteera, которая помогает русскоязычным квир-людям. Они сопровождают нас на протяжении нескольких лет. Кажется, эти факторы изменили ход процесса: ожидалось, что слушание продлится сорок минут, вместо этого рассмотрение дела шло шесть часов, — рассказывает Артур.

Решение суда станет известно через две недели: столько времени суд взял на рассмотрение дела. По мнению Артура, перед судьей стоит непростая дилемма. Если он встанет на сторону миграционной службы, то нарушит права и ЛГБТК-семей и людей с инвалидностью. А если выберет сторону потерпевших — вынудит Германию изменить систему рассмотрения запросов на беженство. Ведь сегодня внимание уделяется только самим квир-людям, а безопасность членов их семей не входит в зону внимания BAMF. Спустя полторы недели судья уведомила адвоката, что запросила МИД Германии информацию о состоянии ПНИ в России.

— Мы стремимся к счастью и безопасности. Я благодарен Германии за то, что она приняла нашу семью. Я так долго боролся с системой и так много высказывался против войны и политики Путина, что беженство стало для моей семьи единственным спасением. Сейчас мы надеемся на будущее в этой стране и на справедливый суд, — говорит Артур.

«Свидетельство моей мамы о приходе полиции к родителям не стало документом в суде»

Артур, Рудольф и Виктор — не первая ЛГБТК-семья, которая получила отказ в Европе. Маша и Кристина пересекли границу Финляндии три с половиной года назад. С тех пор началась череда запросов и отказов. Девушки вели в России открытую жизнь: публиковали совместные фото и посты, не ограничивали себя в антивоенных комментариях и получали множество угроз, в том числе от гомофоба Тимура Булатова, известного доносами на Сашу Скочиленко и Юлию Цветкову. Когда Маша уже была в Финляндии, в дом родителей приходили представители полиции и беседовали с ее мамой о местонахождении дочери.

Административный суд Финляндии встал на сторону бюрократов, посчитав опасность нахождения в России недоказанной.

Вот что рассказывает о причинах отказа Маша:

— Мы думаем, что виной наших мытарств стал юридический помощник, которого предоставил наш приемный центр. Да и мы сами были совершенно не подготовлены. Мы были уверены, что всё будет хорошо, потому что у нас не нулевой кейс. Но когда мы получили отказ, увидели, что помощник неверно оформлял бумаги, из-за чего ряд доказательств просто не рассматривали. Например, свидетельство моей мамы о приходе полиции к родителям не стало документом в суде.

Верховный суд вовсе отказался рассматривать дело Маши и Кристины, это решение он выносит почти по всем обращениям беженцев. Тогда пара решила подавать новый запрос, приложив к нему новые документы и свидетельства публичной деятельности, в том числе примеры открытого общения с независимыми российскими медиа. Финляндия должна была дать ответ паре в середине декабря, однако решения до сих пор нет. По мнению новой адвокатки, это хороший знак. Вот как об этом говорит сама Маша:

— В феврале 2025 года мы подали повторный запрос на беженство, после чего нас поселили в приемный, или преддепортационный, центр. Мы ждали решения миграционной службы 15 декабря, но никаких сообщений нет. Юристка уверяет нас, что на этот раз нам дадут защиту. А если этого не случится, то на нашу сторону встанет суд: чем абсурднее решение миграционной службы, тем выше шансы отмены этого решения в суде, об этом говорит ее опыт.

Сегодня в Финляндии почти нет новых случаев запроса убежища от россиян. Границы закрыты, и те немногие, кто попадает в страну, делают это с риском для жизни, например, незаконно переходят границу или выпрыгивают из поезда. Тем не менее рассмотрение дел россиян затягивается. Истории квир-женщин выглядят оптимистичнее: как минимум их дела рассматривают заметно быстрее. Пока Маша и Кристина жду второго решения, их приятель получил свой первый отказ. Его делом занимались больше трех лет, так как вне зависимости от мотива запроса убежища миграционная служба страны добавляет к кейсам всех мужчин и трансгендерных персон угрозу мобилизации. Кажется, это еще один аргумент в пользу беженцев из России, но на деле это лишь затягивает процесс и не гарантирует позитивного решения.

«Мне поступило голосовое от убийц Айшат Баймурадовой»

Марку Яковлеву — 19 лет. Он покинул Россию, как только стал совершеннолетним. Молодой человек родился и вырос в Махачкале, где столкнулся с травлей в колледже. Источником агрессии стал один из педагогов, который публично его оскорблял. После жалобы преподавателя уволили, тогда на молодого человека ополчились студенты: ему угрожали, заставляли признаваться в гомосексуальности на камеру, сливали в сеть личные фото и домашний адрес. Когда Марк записал прощальный ролик на крыше 18-этажки, получил ответ: «Ура, на одного гея в Дагестане станет меньше!» В тот вечер его спасли.

В 16 Марк уехал из Махачкалы в Питер и начал заниматься активизмом: снимал блог о правах квир-людей и давал интервью СМИ. В 18 он отправился в Ереван, где запросил гуманитарную визу Франции:

— Я прилетел в Армению в ноябре 2024 года и сразу подал документы на гуманитарную визу в связи с преследованиями в России. Увы, в 2025 году Франция изменила правила и стала давать эти визы только активистам и волонтерам. Об этом я узнал, только когда получил отказ в декабре 2025 года, — делится парень.

Этот отказ стал последней каплей для Марка.

Это были не первые угрозы Марку в Армении: за год он не раз участвовал в местных уличных акциях, после чего сталкивался с агрессией и в соцсетях, и в городе. Отказ Франции вынудил Марка двинуться по балканскому пути. Вот как он вспоминает эту историю:

— Я полетел в Сараево, а оттуда отправился в Бихач — населенный пункт на границе с Хорватией. Я преодолел два часа пешком до границы с Евросоюзом: боснийцы выпустили меня, а хорваты отказались пускать. Я представился ЛГБТ-активистом и описал свою ситуацию, но меня не стали слушать, потому что была суббота. Мне велели приходить в понедельник.

Я нашел хостел в Боснии и стал ждать понедельника. Но неделя началась со звонка мамы: к ней приходили полицейские и сообщили, что я объявлен в розыск по статье 20.3.3 КоАП РФ — «публичные действия, направленные на дискредитацию использования Вооруженных сил Российской Федерации», поэтому мне лучше вернуться в Россию и прийти в полицию самому. Не знаю, это было просто запугивание или заведено реальное дело. Я пробовал узнавать это на сайтах судов, и по действующей прописке, и по старой, — ничего нет. Вероятно, это связано с тем, что по делу пока идет сбор доказательств. Узнать это я могу, только придя в полицию своими ногами. Второй вариант — адвокат. Но сегодня в России ни одна помогающая организация не может предоставить мне адвоката внутри страны.

Марк подозревает, что дело может быть связано с его антивоенным роликом, который набрал больше миллиона просмотров.

После новости от мамы он посоветовался с помогающей организацией и решил вернуться в Ереван, чтобы собирать новый пакет документов на гуманитарную визу Франции. Истории от беженцев в Хорватии, о которых слышал Марк, наводят ужас. Например, в лагере для беженцев в Загребе гей-паре из России соседи угрожали убийством и применяли психологическое давление при полном попустительстве охраны. Его цель — Испания или Франция, наиболее лояльные к квир-людям страны.

— Если я попаду в Испанию из Хорватии, то, согласно Дублинскому соглашению, могу лишиться социальной поддержки, например, оказаться последним в очереди на социальное жилье. Согласно этому документу, беженец не имеет права менять страну, у которой запрашивает защиту. Это значит, мне придется два месяца жить на вокзале. Морально я уже готов к этому, но каковы шансы, что меня не вернут в Хорватию, где условия для беженцев описывают не иначе как невыносимые? — говорит Марк.

Марк надеется, что сможет легально попасть в безопасную Европу и запросить убежище. А пока он живет у друзей и активно ищет работу онлайн. Как признается Марк, с его «типично гейской внешностью» (субтильный парень с сережками и странной прической) найти работу в Ереване не представляется возможным, по крайней мере в сфере обслуживания.