монолог матери матроса-срочника
— Меня уже предупредили, что за показания журналистам я получу по шапке. Я, конечно, этого не боюсь, ни одного грамма. Мне главное, чтобы сын нашелся живой. Сын у меня срочник, он начинал служить в Кронштадте в учебной части. Его отправили на крейсер «Москва». Он ни разу не выходил на связь с девятого апреля. Больше я ничего не знаю.
Девятого апреля он радовался, что ему оставалось 58 дней служить.
Ничего нет (о списках пропавших без вести — «Новая газета. Европа»). Я вот в интернете собрала фотографии ребят, где написано, что они без вести пропали. Ходила их сегодня распечатывала, завтра возьму все с собой. Буду лично обходить госпитали, если тело не покажут, не найдут. Буду искать сама.
Я не подписывала никакой акт о неразглашении, мне все равно. Абсолютно. Я не хочу наводить фейков, что там что-то было, что-то не было, я не знаю. Информация даже у меня от всех: один командир, другой, информация от Москвы, информация с Севастополя от Минобороны. Она вся отличается друг от друга. Я не могу отличить, где правда, а где ложь. И не хочу создавать такую ситуацию, что я что-то сказала, а это неправда. Я приехать, я хочу сама посмотреть, я хочу убедиться. Я очень хочу поговорить с капитаном корабля. Не с командирами, а с капитаном. Чтобы он мне объяснил. Я какой-то правды хочу добиться.
Я каждый день звоню везде. Севастопольские номера почти все заблокированы, даже в госпиталях. Я тут вспомнила, что у них жетончики должны быть (у солдат — «Новая газета. Европа») — как они распознают, кто где. Сегодня мне сказали, что жетончики есть у всех, но не факт, что они есть на шее. Могут быть на ключах, на военнике, могут быть просто в кармане. Вариантов целая куча.
Я спрашивала, кто, может быть, видел, знает. Конечно, никто не видел, никто не помнит. Понимаю, что очень много сейчас раненых лежат. Кто-то, возможно, память потерял. У меня до такой степени надежда, что я его найду живым. Пусть нездоровым, но я его найду живым. Я очень не хочу, чтобы его подняли мне со дна морского.
Никто не дает внятных объяснений. Никто. Минимум правды. Никто информацию не распространяет, не рассказывает. 9 апреля, когда мы с ним (сыном — «Новая газета. Европа») разговаривали, он мне говорил, что они уходят в море до 20-го. Я знала об этом.
Не пишите пока фамилию. Хотя я, в принципе, даже не знаю. А чего мне бояться? Можете написать. Мне уже как-то даже все равно. Все равно все все знают. Много ребят, много…
Среди родителей мы все по цепочке друг друга спрашиваем. Я с мамами многими общаюсь по телефону: нет такого, чтобы позвонил командир или кто-то еще и сказали бы: «Вот ваши сыновья там-то там-то были» Я спрашивала: «Почему? Как срочники оказались на крейсере «Москва» в военных действиях? Почему они там участвовали?» Мне один сказал: «Они не участвовали в военных действиях». Я ему ответила, что я прекрасно знаю, что было до этого. Это мне из Москвы, из Министерства обороны так ответили. Говорят: «Ну, раз вы все знаете, что вы нам звоните?» Тоже хамское отношение.
Они объясняют только тем, что там нет военных действий. Я говорю: «Хорошо, там в море нет войны, я это понимаю. Объясните, как они рядом находились? Рядом с военными действиями». Я понимаю контрактников: они осознанно подписывали контракт. У них в контракте есть какие-то пункты, это все описано. У меня ребенок — срочник. Он дни считал до дома. На 9 апреля ему оставалось 58 дней служить. Никто мне не объясняет, почему командиры живы, а моего ребенка нет. Выйти даже не могут. Никто не знает, где он. И так объясняют не только мне, так объясняют каждой маме.
Очень хочется правды. Я понимаю, что ее скорее всего никто никогда не узнает. Никто не добьется от военных чего-либо.
