Игра в ангаре

Недавно Чулпан Хаматова завела собачку. Она с ней не расстается даже на репетициях. В темноте я принял собачку за меховую горжетку или что-то вроде палантина, деталь костюма. Потом «горжетка» игриво пошевелила хвостиком, и до меня дошло, что это живое существо. Как выяснилось, собачка Чулпан аристократических кровей и обладательница невероятно величественного имени — Баркарола Вальтурия Верокко. Выговорить это никто, конечно, не в состоянии, поэтому зовут ее просто Пина.

— Теперь все, кто приходит ко мне в гости, делятся на две категории, — смеется Чулпан. — На тех, кто называют ее «Пина колада», по имени знаменитого коктейля, и тех, кто — «Пиной Бауш» в честь великого хореографа.

Могу подтвердить, что всю репетицию Пина ведет себя смирно и начинает нервничать, только когда хозяйке выпадают «громкие» сцены. Пине не объяснишь, что всё это не всерьез, что это театр. Что Чулпан попеременно играет в спектакле то Джульетту, то Антигону, то Анну Франк. А в историях ее героинь много слез и криков. Поэтому в наиболее напряженные моменты Пина начинает тихо подвывать или тоненько тявкать — типа, ничего не бойся, я тут. Если что, я приду на помощь и спасу тебя!

«Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью». Похоже, на этот раз Крымов всерьез инсценирует кафиканскую быль на скудных метрах однокомнатной квартиры, где изводит себя большой немолодой человек в майке, с бритым наголо черепом. По ходу спектакля он будет и Ромео, и Креоном, и Дневником Анны Франк. Всех их играет Максим Суханов. Актер мощной сумрачной энергетики и громадной трагической силы. Кажется, что он один способен заполнить собой сцену, которая представляет собой что-то вроде ангара или съемочной площадки.

Первоначально планировалось, что премьеру сыграют в Национальном Латвийском театре на исторической сцене, где Крымов с успехом поставил в прошлом сезоне «Питер Пэн. Синдром». Но потом дирекция в одностороннем порядке расторгла договор об аренде.

Крымов отнесся к этой ситуации стоически. Ну, значит, так надо. Будем играть там же, где репетируем. Так даже проще. Решение режиссера поддержали продюсеры спектакля Кирилл Заякин и Даниил Ерохин. Да, не центр, но добраться при желании можно. Ходит трамвай. Почему-то наличие трамвая, грохочущего строго по расписанию, успокоило и примирило Крымова с тем, что премьера «Записок сумасшедших» пройдет именно здесь.

На самом деле эмигрантская жизнь приучает к смирению. Главное — сохранять невозмутимость и не обрывать в сердцах коммуникации с внешним миром. Не замыкаться, не запираться в своих страхах, обидах и печалях. Не оглядываться с тоской постоянно назад. Хотя с этим, наверное, сложнее. Мы состоим из нашего прошлого, из этих слез и снов, из случайных обмолвок и воспоминаний. Что с ними делать? Куда спрятать? Как со всем этим быть?

В «Записках сумасшедших» Крымов предлагает единственно возможный для себя вариант — проиграть их еще раз и еще. И, может быть, так с ними попрощаться. И то, что было бы сыграно давным-давно, как «Дневник Анны Франк», с которого началась театральная биография Чулпан (имеется в виду постановка режиссера Алексея Бородина, в которой Хаматова играла еще студенткой ГИТИСа. — Прим. ред.), и то, что не состоялось или не сошлось по нелепому стечению обстоятельств: ну как это могло быть, что Максим не сыграл Креона в «Антигоне» Жана Ануя? Он ведь создан для этой роли.

На репетиции «Записок сумасшедших» я думал о том, что объединяет создателей этого спектакля, кроме их нынешнего эмигрантского статуса. Ведь на самом деле это очень разные художники. С разным опытом жизни, творчества, театральных школ. И никакие они не хранители и не продолжатели каких-то там традиций, о которых любят толковать театроведы в юбилейных статьях. Но сейчас, творя свое, все трое — и Крымов, и Хаматова, и Суханов — воскрешают память о целом театральном материке, почти ушедшем под воду, как Атлантида. «Записки сумасшедших» — это сон о прекрасном русском театре начала ХХI века, который еще недавно, казалось, непредставим без их славных имен. А теперь эти имена изымаются, вычеркиваются, стираются с афиш, из театральных программок, из титров, как это случилось совсем недавно при показе мхатовского спектакля «Сережа» по «Анне Карениной» на канале «Культура». Там имя режиссера-постановщика Дмитрия Крымова исчезло, как будто и вовсе его там не было.

читайте также

Фестиваль во время двух войн

В Тель-Авиве показывают спектакли Серебренникова, Хазановой, Диденко. О Jaffa Fest и о театре Гешер, играющем на иврите и сохраняющем сегодня русскую культуру, рассказывает Сергей Николаевич

читайте также

Фестиваль во время двух войн

В Тель-Авиве показывают спектакли Серебренникова, Хазановой, Диденко. О Jaffa Fest и о театре Гешер, играющем на иврите и сохраняющем сегодня русскую культуру, рассказывает Сергей Николаевич

Как нет теперь имени Романа Виктюка на фасаде театра на Стромынке, им созданного больше тридцати лет тому назад (новый худрук Константин Богомолов переименовал театр в «Театр-сцену “Мельников”», но обещает повесить на здание памятную доску. — Прим. ред.). В 1949 году точно так же замарывали и сбивали кувалдами название «Московский Камерный театр» с фасада здания на Тверском бульваре, 23 (в ходе кампании против режиссера Александра Таирова в рамках борьбы с «космополитизмом». — Прим. ред.). По иронии судьбы режиссерский диплом Виктюка собственноручно подписала Алиса Коонен. Этим автографом великой актрисы и примы Камерного Виктюк особенно дорожил. История любит неожиданные рифмы и сближения.

Время того самого неведомого никиты, который, спрятавшись от всех, свидетельствовал на суде против Жени Беркович и Светланы Петрийчук. Мы так ведь так и не знаем, кто это был. Какого возраста это существо и даже пола… Сплошной фейк. Но когда-нибудь наверняка узнаем.

«Записки сумасшедших» — спектакль-реванш, спектакль-шок. Он мог появиться именно здесь, сейчас, в этом душном накаленном рижском ангаре, где каждый час надо включать огромные вентиляторы. Где то и дело принимается тявкать и скулить собачка Пина, переживающая за страдания своей хозяйки. Ее-то не обманешь бесконечной сменой костюмов и париков. Под слоем грима и театральных одежд — боль, смятение и одновременно отчаянная готовность стоять до конца. И кому как не Крымову дано это слышать.

— А теперь давай Губайдулину, — тихо говорит он своему помощнику Петру Вознесенскому, который отвечает за сложнейшую партитуру спектакля.

Пока она еще только рождается у них в компьютере. Но Крымов уже знает все обертона, все тончайшие оттенки и переходы. Он досконально изучил будничный серый свет, заливающий скромное жилище, за окнами которого в какой-то момент вдруг вспыхнут и медленно проплывут красные флаги с фашистской свастикой.

Во время перерыва на обед я расскажу Диме о своем давнем визите в квартиру на Westermarkt, 20, в Амстердаме, где пряталась Анна Франк со своей сестрой. Теперь, чтобы туда попасть, надо записываться сильно заранее. Бесконечные автобусы со школьниками и туристами. Хотя на что там смотреть? Узкая лестница, тесный чулан, фотография английских принцесс Елизаветы и Маргарет, вырезанная из журнала и прикнопленная к стенке…

Но дневник сохранился. Анна не забрала его с собой. Историки до сих пор гадают, почему она это сделала. То ли в спешке забыла, то ли случайно обронила, когда их гнали вниз по этой лестнице, то ли это был вполне сознательный, взрослый жест: от нее должна остаться книжечка в розовом клетчатом коленкоровом переплете, которая она назвала Het Achterhuis. Дословно — «На заднем дворе». Но великая Рита Райт-Ковалева перевела как «Убежище». Теперь дневник Анны Франк хранится в Нидерландском институте военной документации вместе с другими главными документами Второй Мировой войны.

«Записки сумасшедших» Крымова, как я их понял и считал по этой черновой, предварительной репетиции, должны стать в ряд обжигающих документов нашего времени. Легендарный, неистребимый русский театр. Точнее, его абрис, который наверняка еще будет меняться, обретать новые очертания, цвет, вкус, подробности. Но ни с каким другим его не спутаешь.

Впереди еще несколько дней репетиций. Потом отпуск. Потом выпуск.

Премьера в Риге — 18 сентября.