Жизнь после смерти аятоллы

Смешанные чувства

На выходных улицы европейских городов неожиданно наводнили люди с иранскими флагами, вернее, с флагами шахского Ирана, на которых вместо четырех полумесяцев и меча посередине красуется золотой лев. Иранцы, в основном молодежь, шумно радуются: танцуют и скандируют лозунги, некоторые подражают Дональду Трампу, исполняя его фирменный танец. Повод для веселья неочевидный: столицу Ирана в эти часы бомбят, а режим, кажется, не собирается сдаваться. Но ведь и в самом Иране сегодня на улицах траурные процессии соседствуют с шумными вечеринками по случаю смерти диктатора.

Хаменеи мертв, хотя еще месяц назад он казался неуязвимым и весьма успешно пережил протесты, вызванные растущей инфляцией и бедностью. В ходе этого противостояния верховный лидер прямо заявлял, что «не собирается вести переговоры с бунтовщиками». В итоге выступления закончились массовыми убийствами: только по официальной версии погибли более трех тысяч человек, по независимым подсчетам — до тридцати тысяч.

Гибель Хаменеи и его ближайших соратников — только первый шаг к возможной трансформации Ирана. Однако никак не ее гарантия.

Саид (имя изменено по просьбе собеседника), аналитик одного из немецких университетов, в разговоре с «Новой-Европа» признается, что всю жизнь прожил при правлении Хаменеи и только два года назад перебрался в Германию, окончательно потеряв веру в возможные реформы на родине. Вот как он вспоминает свои школьные годы, время, когда впервые услышал имя духовного лидера:

— Я жил в небольшом промышленном городе, недалеко от Мешхеда. Самым важным для меня, как и для многих иранских детей, было хорошо учиться в школе. У нас есть такой тип школ, куда можно попасть только через вступительный экзамен. Считалось престижным учиться в такой школе. Мне повезло, меня взяли туда, это было большой победой для меня и моей семьи.

Будучи ребенком, я заботился только об одном — хорошо учиться и быть лучшим в школе. Конечно, я находился под влиянием официальной идеологии.

Однако когда я повзрослел, когда мне было, не знаю, лет 15 — с того момента и по сей день я знал, что он злодей. И я знаю многих людей, которые его любили, но потом, когда выросли, поняли, что любить его не за что, — рассказывает Саид.

Исторический момент

Отец, дед и вся семья Саида были скептически настроены к режиму. Однако ни тогда, ни после оппозиционерам не удавалось добиться реальных изменений, и гайки продолжали закручиваться. А меж тем жизнь Саида менялась, он поступил в университет и перебрался в Тегеран, где процветало вольнодумство.

— В нашей стране была партия — не знаю, существует ли она теперь, — реформисты. Их идея состояла в том, чтобы постепенно менять Конституцию, шаг за шагом открывать Иран для мира, налаживать взаимоотношения с другими странами.

По мнению Саида и его товарищей, падение теократического режима могло бы привести к хаосу и гражданской войне, поэтому путь реформ им представлялся более желательным. Студенты-реформисты ходили на выборы, но не так много внимания уделяли персоне Хаменеи, который, хоть и обладал неограниченной властью, был всего лишь частью системы. Гораздо важнее им казалось то, что можно было избрать своего президента. Однако когда выборы (в 2009 году. — Прим. ред.) были открыто сфальсифицированы, в обществе наступило разочарование.

— Мы старались изо всех сил, протестовали, но последовала очень жесткая реакция со стороны Хаменеи и правительства. Я еще несколько раз сходил на выборы, голосовал за реформистов, но в итоге понял: режим не изменится, — вспоминает Саид.

Годы шли. Окончив университет, Саид устроился работать аналитиком данных в одну из крупных компаний, связанных с общественным транспортом, женился, обзавелся собственным жильем. В общем, говорит он, жил обычной жизнью, работал, проводил время с друзьями.

— Мы с женой — образованные люди, и оба хорошо зарабатывали. У нас было достаточно денег, чтобы иметь машину, покупать всё необходимое и даже путешествовать, но только внутри Ирана, не за рубежом. Проблема была не в зарплате, а в инфляции. Наверное, [в нормальных условиях] через пять-десять лет мы могли бы купить машину получше, переехать, но из-за инфляции это было невозможно.

При этом, признается Саид, большинство иранцев живет совсем не так. Нищета и экономический кризис становятся одним из главных аргументов протестующих:

— Они [действующие власти] просто не могут управлять страной дальше, — говорит Саид, перечисляя все последние акции протеста и забастовки. — Мы пытались бойкотировать выборы, чтобы показать правительству: мы недовольны. Затем проводили молчаливые демонстрации — выходили на улицы просто стоять молча. Всякий раз правительство отвечало насилием.

Они хотят уничтожить исламский режим, мы тоже, — говорит он.

За день до нашего разговора Саид, несмотря на блокировку интернета, общался со своими близкими. Некоторым, говорит иранец, интернет всё еще доступен в ограниченном виде, несколько раз в день можно попробовать отправить сообщение.

— Они были рады, что Хаменеи мертв. И для меня было удивительно видеть, как люди в такой опасной ситуации говорят, что они счастливы, — рассуждает молодой человек.

Он рассказывает, что бомбят едва ли не весь Тегеран, безопасных мест нет, поэтому многие уезжают на север Ирана. По мнению Саида, пока военная операция не закончена, люди побоятся выходить на акции протеста. Страна замерла.

— Верховный лидер Хаменеи погиб, президент Масуд Пезешкиан прячется. Впервые за много лет режим действительно на грани краха. Мне сложно в это поверить, хотя я мечтал об этом последние пятнадцать лет, — заключает он.