У жителей Новосибирской области массово изымают скот и уничтожают его. Коров сотнями сжигают на территориях сёл. Местным жителям чиновники ничего не говорят — только ссылаются на некую особо опасную болезнь. Доведенные до отчаяния, некоторые даже начали самостоятельно забивать свой скот, чтобы не отдавать его на сожжение чиновникам. Многие активно протестуют — местная полиция штрафует участников акций, а местная власть пытается их запугать. В соцсетях некоторые сравнивают происходящее с коллективизацией и раскулачиванием 30-х годов.
Историк Рустам Александер вспоминает, как выглядело противостояние чиновников и крестьян почти век назад.
Зимой 1929–1930 советская власть начала так называемую «коллективизацию» в деревнях. Сельские жители, которые до этого имели свою землю, коров и лошадей и могли работать на себя, теперь должны были объединить земли и скот в одно общее коллективное хозяйство (колхоз) и отдавать государству урожай за номинальную стоимость. Так государство надеялось увеличить размеры хлебозаготовок и решить проблему с перебоями зерна. Чиновники обещали крестьянам, что при коллективном ведении хозяйства урожайность повысится. Но крестьяне воспринимали коллективизацию как попытку эксплуатации, ведь работать на себя было куда выгоднее. Практически параллельно с этим государство развернуло кампанию по «раскулачиванию» — изъятию имущества у зажиточных крестьян и отправке их в ссылку.
Четких инструкций по проведению коллективизации у чиновников на местах не было. Привлекались работники районных и сельских советов, городские коммунисты и комсомольцы, а также рабочие и студенты, которые направлялись в деревню. Все эти люди не имели местных связей и поэтому могли проводить коллективизацию более эффективно и строго. Но многие из них ничего не смыслили в сельском хозяйстве.
Представители власти проводили в деревнях специальные собрания, на которых крестьян нужно было любым способом заставить расписаться под документами на согласие о передаче хозяйства — земель и скота — государству: для советской власти было важно, чтобы процесс казался «демократическим». Многие крестьяне относились к этому скептически и делали все, чтобы срывать подобные мероприятия.
Так, на одно из собраний в момент начала подписей ворвались пожилые женщины, распевающие «Христос воскрес!». Кто-нибудь прибегал с известием, что в соседней деревне пожар, и нужно было бежать его тушить. Иногда на собрание по коллективизации забегали дети с криками: «Дяденька, дяденька, вашу лошадь угнали!» Все это, конечно, срывало сбор подписей. Некоторые протесты принимали совсем неожиданные формы. Так, в одной из областей, где представители власти ходили от дома к дому, описывая имущество крестьян, передаваемое государству, одна женщина встретила чиновников совершенно голой со словами: «Ну-ка, описывайте».
Понятые во дворе крестьянина при поиске хлеба в одном из сёл Гришинского района Донецкой области, 1930-1934 годы. Фото: Wikimedia
Позиция властей стремительно ужесточилась: сельским жителям прямо заявляли, что те, кто отказывается вступать в колхоз, будут объявлены «кулаками», их имущество конфискуют, а самих отправят в ссылку. Так, один чиновник на Урале объезжал деревни в сопровождении начальника милиции и говорил: «Кто в колхоз — записывайся у меня, кто не хочет — у начальника милиции». Двенадцать человек, отказавшихся вступать, были тут же арестованы. Нередко коллективизаторы размахивали револьверами, угрожая застрелить сопротивляющихся крестьян. Иногда они приходили в деревни с оркестром: если крестьянин соглашался вступить в колхоз, звучал бравурный марш, а в случае отказа — похоронный. Широко применялись и другие формы давления: крестьян вызывали по ночам в сельсоветы, где их могли удерживать по несколько дней и подвергать избиениям.
Несмотря на попытки представить вступление в колхозы как добровольную и даже «демократическую» процедуру — с формальным сбором подписей, — на практике всё сопровождалось произволом. Лошадей и коров отбирали без предупреждения. Одна крестьянка вспоминала: «Я пошла… за керосином, вернулась домой, а корову за это время уже увели». Представители власти срывали замки с хлевов и уводили скот силой.
Когда государственные уполномоченные начали массово изымать у крестьян лошадей, коров, свиней и овец, объявляя их государственной собственностью, многие крестьяне перешли к отчаянным действиям. Не желая отдавать скот, они сами его забивали. Забой скота стал одной из наиболее распространенных форм протеста против коллективизации. Так, в Центрально-Черноземной области только за первые три месяца 1930 года было уничтожено около 25% крупного рогатого скота, 53% свиней, 55% овец и 40% птицы. При этом крестьяне нередко сами понимали, что конфискованные животные, скорее всего, погибнут из-за неумелого и небрежного ухода в колхозах.
9 января 1930 года в газете «Правда» появилась статья: «Отпор маневрам классового врага! Сохранить скот для колхозов». В тексте говорилось: «Кулак в ответ на бурное колхозное движение… развернул бешеную агитацию на истребление скота…
В ряде округов и районов обнаружены тайные бойни, на которых Госторг и Кожтрест, обходя законы, убивают скот. Городские рынки буквально завалены свежими тушами мяса, которое часто сбываются за бесценок. Положение очень тревожное».
Жесткий и решительный отпор со стороны сельских жителей попыткам забрать их имущество в колхоз вначале заставил власть с ними считаться. 2 марта 1930 года газета «Правда» выпустила статью Сталина «Головокружение от успехов», в которой генсек перекладывал всю ответственность за чрезмерно жесткое проведение коллективизации в деревнях на местных руководителей.
Группа крестьян, работающих на полях своего колхоза, читает журналы и газеты во время перерыва, 28 мая 1930 года. Фото: AP / Scanpix / LETA
Статья Сталина ошарашила чиновников, которые проводили коллективизацию, — для многих из них это было откровенным предательством. Так, один из партийных секретарей в Поволжье, прочитав статью Сталина, с горя напился и в сердцах изорвал его портрет. Кампания по коллективизации была на время остановлена, а некоторые чиновники на местах осуждены.
Крестьяне были рады: многие из них подумали, что статья Сталина — это официальное разрешение на выход из колхозов. В последующие недели миллионы крестьян забрали свои подписи из списков. Однако государство не собиралось никого отпускать: раскулачивание продолжалось, и вскоре коллективизация была возобновлена — как сегодня хорошо известно историкам, ценой огромных человеческих жертв и миллионов разрушенных судеб.
По материалам: Шейла Фицпатрик, «Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы: деревня» (Москва: Росспэн, 2001).
