Два театра и школа в придачу

Назначение Богомолова ректором Школы-студии, действительно, можно назвать неожиданным. Хотя внутренняя логика тут прослеживается. Богомолов — человек одновременно и внешний, и внутренний для Школы-студии: он там не преподавал и не участвовал в управлении, и его отношения с педагогами Школы-студии, мягко говоря, прохладные. При этом Богомолов работал в МХТ им. Чехова при худруке Олеге Табакове и много лет был его помощником, а Школа-студия — заведение при театре Чехова: две институции взаимодействуют.

Можно сказать, в лице Богомолова вообще был обнаружен идеальный кандидат — во-первых, талантливый театральный менеджер (оба доверенных ему театра работают сейчас ярче, чем до него, и производят обсуждаемые события); во-вторых, государству и партии лоялен (принципиально напоказ — до степени, что некоторые до сих пор считают его заявления троллингом); в-третьих, имеет ряд педагогических идей (посмотрите его старый мастер-класс, где он объясняет, почему считает, что актеры выходят из театральных вузов «покалеченными»); в-четвертых, понимающий ситуацию в Школе-студии, но при этом — внешний, чужой для нее человек.

Почему последнее важно? Потому что Школа-студия — федеральная институция (кстати, это первое федеральное назначение Богомолова, предыдущие были в рамках московского депкультура, хотя ясно, что согласовывали их выше), которую Минкульт и администрация президента рассматривают как место, требующее пристального контроля. За лояльными и нелояльными педагогами и студентами — в том числе.

При этом обсуждать конъюнктурные веяния в карьере Богомолова кажется не очень интересным. Важным представляется сам факт, что идеальным кандидатом для Школы-студии оказался человек, уже занимающий две руководящие должности: других исполнителей великой государственной задачи на скамейке запасных Минкульта не нашлось.

Несколько дней назад экс-руководитель Пушкинского музея Елизавета Лихачева опубликовала в Blueprint колонку, где как раз критиковала кадровую политику Минкультура:

Заголовок колонки звучит мощно: «Такая культурная политика приводит к деградации», — но подход Лихачевой кажется довольно устаревшим. Она это понимает — оттого пытается переходить на язык ведущей войну системы, например, апеллирует к «мягкой силе». Но тезисы, что у директора музея должен быть «вкус», что правила назначения должны быть ясны и прозрачны, выглядят реликтом довоенной жизни.

Сегодня никакие музейные, как и театральные, перспективы никого во власти не волнуют, а крупные «культурные объекты» рассматриваются просто как имеющие «стратегическое значение». Лихачева сама так и пишет: «Никого не интересует, что происходит с музеями, если это не Пушкинский, Третьяковка, Эрмитаж и, возможно, Русский музей».

Деградация, вынесенная в заголовок ее текста, на самом деле уже давно наступила. Администрация президента (и Минкульт — ее придаток) рассматривает культуру исключительно инструментально: либо это элемент «нашей пропаганды», либо чужой, так что культурную сферу нужно поставить под эффективный и желательно полный контроль. На этом KPI заканчиваются. Ну, разве что высокопоставленные сотрудники АП сами иногда должны показывать мастер-класс и ставить оперы про судьбы Донбасса (и получать за это профессиональные премии!).

На этом фоне вторая новость — о надписи «х…» на сцене Большого театра во время представления для участников «СВО» — выглядит соразмерной иллюстрацией тех же процессов.

Как и в случае с Богомоловым, важна не сама ситуация, а ее институциональный аспект. Не имеет значения, была ли взаправду эта надпись на снегу: ведь даже если это и действительно дипфейк, Валерий Гергиев все равно не только мог, но и должен был собрать совещание-разнос по этому поводу.

В прошлом году журналистка Наташа Киселева опубликовала статью в немецком журнале Zeit под заголовком «Валерий Гергиев: в королевстве страха», где рассказывала про внутреннюю жизнь Большого театра под руководством дирижера. По словам журналистки, она связалась с 34 потенциальными анонимными спикерами из России, связанными с Большим театром, и все они (!) отказались с ней общаться из страха перед Гергиевым и атмосферы, царящей в театре.

Отметим, что сам Гергиев тоже возглавляет не только Большой, но и Мариинский театр (обе институции — не просто здания в Москве и Петербурге, у Мариинки есть филиалы во Владивостоке и Владикавказе, Большому строят филиал в Калининграде), и это не считая его бурной дирижерско-гастрольно-фестивальной деятельности.

Гергиев — феодал, барон-самодур от культуры (про стиль его руководства я уже писала для «Новой-Европа» вот здесь). Таким же феодалом постепенно становится, обрастая наделами, готовясь к получению крупного федерального поста, и Константин Богомолов.

Если применить эту оптику, то все удивления или возмущения — от театральных критиков в фейсбуке до Лихачевой в Blueprint — кажутся довольно странными и наивными. Конечно, крупный культурный начальник должен иметь как минимум два театра, а еще и театральную школу, а еще и пару филиалов по стране, а еще и курировать правительственные выставки на ВДНХ, — иначе какой же он удельный князь, кто же будет его воспринимать всерьез?

Попытки устроить культурный менеджмент в России по западным стандартам — с открытыми конкурсами на руководящие позиции, конкуренцией программ, ясными полномочиями и сроками — уже давно закончились. Вздохи остатков интеллигенции по этому поводу, к сожалению, — просто фантомные боли.